Записки · из · зеленой · бутылки

   Яркий свет режет пространство пополам, на четверти, делит их снова и снова и рассыпается осколками битого зеркала на тысячи мерцающих частиц. В пространстве нет линии горизонта, неба и земли. Белый свет струится отовсюду, наполненный тысячей звуков. Постепенно из хаоса вырисовываются размытые скрежещущие голоса, обретают силу и смысл. Мой взгляд останавливается на чем-то ярко красном, похожем на осколки детского калейдоскопа. Резкая боль обрушивается со всех сторон. Свет гаснет.

     Проходит ночь, словно пустой сон. Квадрат окна заливает яркий полуденный свет, зеленые ветви стучатся в стекло, мир снова становится прежним. Маленькая старушка с лицом, похожим на сморщенную сливу, задает нелепый вопрос «а где мы?»

 

    Ответ пришел сам собой. В палату ворвался огромный человек в зеленом халате, весело спросил всех присутствующих, как прошла ночь. Нестройным хором посыпались ответы, не имеющие смысла оттого, что пациенты постоянно были под чем-то. Окно вместо штор оказалось оклеено желтыми газетенками, под которыми жужжали отвратительные мухи.  Старушка напротив оказалась интеллигентной бывшей учительницей, недавно похоронившей супруга. Любимым занятием Ангелины Ивановны было часами рассматривать часы покойного, которые она носила, не снимая, день и ночь.  Остальных обитателей палаты я пока узнавала только по голосам. Один из них привык раздавать команды и громко звать санитаров, другой, напротив, постоянно бормотал молитвы и шуршал бумажками.  В этом всеми богами забытом месте прошло два дня. Стоны, хрип сутки напролет, грохот в тиши ночных коридоров, отдаленный хохот откровенно пьяных сестер, жужжание мух на окне и застывший мечтательный взгляд Ангелины Ивановны, остановившийся на часах покойного. Однажды ночью она тихонько вздохнула, последний раз погладив милые часики, и отправилась туда, куда собиралась уже давно.

   Под утро на ее месте очутилась бодрая свежая тетка по имени Виола, предложила закурить прямо в палате и заодно познакомиться. Тетка распаковала свой скарб, разложила снедь на газетке и принялась с упоением поедать плитку шоколада, отчего мухи активизировались и дружно закружились вокруг натюрморта. И снова этот в зеленом. Ворвался, подскочил к улыбающейся тетке и рывком выхватил шоколадку, всполошив мушиную гвардию. Оказалось, доза сахара в крови умирающей превышает все мыслимые масштабы. На следующую ночь она умерла в операционной. А потом была еще загорелая Мила,  в красной комбинации, смутившая весь персонал, и слинявшая из преисподней, как только ее отпустил наркоз. Они появлялись и исчезали снова и снова…а я…я оставалась…

 

О город призрак, о мираж…

в седом тумане скрыты тени.

Кого уносит экипаж?

иль было это лишь виденье….

 

Я шла дорогою чужой,

не узнавая эти лица.

Их мертвый взгляд, он нес покой,

В них жизни свет уж не родится.

 

Мерцают тысячи огней,

искрясь волшебными цветами,

там, вдалеке, за облаками,

взметнулась в небо Феникс - птица.

 

И крик ее, раскатом грома

пронзая сумрак и туман,

Обрушил мир и город мертвых,

пространство поглотил пожар.

 

Все стихло. И вулкан потух.

Лишь пепел серый все окутал.

И пустота на сто веков

тот город в сумрак окунула.

 

Воскреснет Феникс, этот мир

из пепла снова возродится…

И я дорогою своей

пройду, не видя эти лица.

 

   Однажды на одной официальной встрече он встретил ее. Он не хотел ничего о ней знать, но она рассказала…он не хотел ее видеть, но она нашла его…он не хотел быть с ней, но она осталась рядом… поздно, слишком поздно. И ничто уже исправить невозможно.

 

   В прошлой жизни была любовь. Была Наталья. Легкая, немного грустная, верная. Счастливая. И ее не стало… и не стало прошлого.

 

Спустя двадцать лет на одной официальной встрече он встретил ее. Нет, она совсем не была Наталией, внутри. Внешне же казалось, будто это она вернулась на эту землю, чтобы снова быть рядом с ним.

 

Как часто мы становимся жертвами, кто-то сознательно, кто-то не отдавая себе в этом отчет, но все же противясь изо всех сил… и сдаемся.

 

   Художник жил уединенно на краю леса, думал о многом, многое замечал. Его лучшими друзьями были животные, ведь верность – самое ценное качество. Если не можешь быть уверен в людях, исключи их из круга своего общения.

 

Марья приехала, выгрузила из  своих необъятных сумок домашние гостинцы, расстелила снедь на новом полотенце с петухами, налила по рюмочке… такая простая, сердечная, несчастная, подумал художник. И картины ее несчастные… белоглазые ангелы, сыплющиеся в бездны дворов-колодцев, черные кошки с хвостами-трубами, страшный друид, красноглазо глядящий сквозь лесные дебри. Марья -  художница. Преподает студентам живопись. Интересно, они видели ее произведения?

 

   Потом снова была пятница, была Марья в розовой пижамке, с новыми гостинцами, с наливочкой, с душевностями. Осталась. Художник, будучи внутри все-таки добрым, жалел ее… почти как собака, да еще и говорит, думал он.

 

  А потом она осталась ждать его в домике на краю леса. Художнику нужны были свежие впечатления, яркие краски, горы, тепло, море. Совсем чуть-чуть, на пару недель…

    

А еще была я. Его дочь. В моем детстве есть всего несколько воспоминаний о папе. Однажды  подарил мне на день рождения подарок. Неважно какой, но там была открытка. Открытка с прикрепленным к ней зеленым майским жуком, коротеньким стишком за подписью «Баболовский сатир». Через десять лет я поняла, что так точно о себе мог сказать только он сам.  Потом лыжи, парк, яркое солнце, огромные лыжные ботинки, три пары шерстяных носок, бесчисленные падения в сугроб, спортивная злость на саму себя…

    Прошло десять лет, и вот снова появился папа. Решили дикарями уехать к югу, он за новыми впечатлениями, а я чтобы просто сменить обстановку. В поезде рассказал мне о Марье, о том, что она настолько похожа на многие годы назад погибшую Наталью, что кажется, будто сама смерть ее прислала за ним… посмеялись. Уж чего чего, а мрачного юмора у Баболовского Сатира было вдоволь…только держись, и на тебя посыплются колючие едкости-ядовитости.

 

   Жара. Палящий зной Симферополя, люди и машины,  пыльные магнолии и волнующее предвкушение моря. Путь наш лежал вдоль бескрайних степных просторов, каменистого берега с отвесными скалами, зеленых вод черного моря. Считаем дни. Первый, второй, третий, четвертый …запасы воды на исходе. Дошли до рыбацкой деревушки о трех хижинах. Вода, немного терпкая, чуть соленая, живая. На фотографии сидим на берегу, уставшие, загорелые, в руках держим фляги, за спинами пудовые рюкзаки. Послушались доброго совета местных рыбаков пройти напрямую сквозь степь, пошли. Стрелка водонепроницаемых часов клонилась к закату. Темнело, а степь оживала. Шорохи, далекие крики птиц с человечьими голосами, бархатное шуршание восьми невидимых мохнатых лапок. Дороги нет как нет. И палатки тоже. Ближе к полуночи приметили заброшенную ферму, нечетким контуром вырисовывающуюся на фоне сизых холмов. Степь звенела. Пение цикад, пикирующие ночные птицы, писк степных зверьков, мерцающие огоньки, отдаленный шум прибоя – целый мир, опасный мир ночных степей…

   Под навесом фермы солома, так и кишащая разными букашками, остановиться здесь без палатки равносильно тесту на выживание, особенно если с собой нет атласа насекомых и чего от них ждать – неизвестно. На краю поля нашли заброшенное бетонное строение прошлого века, по счастью находящееся на метр выше земли. Разгребли мусор, вскипятили чаю на дорожном примусе, сидим, карту рассматриваем. Папа удобно расположился на фоне окна. И вдруг…чу…грохот нескольких моторов прямо возле нас…

 

         Погасили фонарики, схватили предметы самообороны. В моем случае,  это был походный нож,  в папином – топор. Затаились за дверью, стали ждать. Резкие нетрезвые выкрики  украинцев, решивших сделать привал прямо рядом с нашим убежищем, нарушили гармонию ночной степи. До сих пор не могу понять, как они не заметили света в проеме окна….

 

    Перед долгим переходом необходим сон. Это оказалось невозможным. Как только  забралась в свой спальник, на него стали сыпаться те малоприятные твари, которых мы встретили под навесом, черные, блестящие, дальние родственники саранчи, они обладали боевым характером и погибали не сразу. Скорости их реакции можно было позавидовать. Стены нашего бункера были усеяны маленькими, но от этого не менее мерзкими созданиями – уховертками.

   Вооружившись все тем же походным ножом, а также баллончиком дезодоранта, освободив руки, прикрепив ко лбу фонарь, остаток ночи я отважно боролась с непрошеными гостями…а впрочем… сама я и была тем самым непрошеным гостем…